Роман Заслонов

20 июня 2019 | 13 мин. чтения

Интервью с белорусским художником, работающим во Франции, мы провели в его минской мастерской недалеко от Парка Челюскинцев. Примечательно, что совсем недалеко находится Детская железная дорога, носящая фамилию деда Романа, героя Советского Союза. Мы поговорили с известным художником об отношении с историей деда, различиях между Беларусью, Францией и СССР, а еще разузнали, почему художник – не тунеядец, но пенсию не получает.

Роман Заслонов ilinterviews

 

Про мастерскую, детство и родные места

— Мы находимся в вашей мастерской. Как часто бываете здесь?

— Последние три года у меня было много проектов: большая выставка в музее, проект «Стол», потом проекты с кино. И это все шло в сцепке, один проект вытягивал другой, поэтому я здесь бывал довольно часто. Возможно, за последние несколько лет я был чаще в Беларуси, чем во Франции.

— А от чего это зависит?

— Раньше я приезжал к себе домой по месяцу два раза в год, как будто бы в гости. Но я всегда работал в этой мастерской. Она очень симпатично расположена: я живу рядом, это мой район, с детства был. Мне здесь приятно и хорошо. Она, конечно, маленькая, я все мечтаю расширить, потому что работаю с большим форматом. Картина, которая сейчас за мной, даже не самая большая. Мне физически не хватает места, чтобы все складывать, манипулировать. Когда берешь двухметровый холст, он фактически упирается в стенки.

— У вас есть мастерская и во Франции?

— Да, во Франции я работаю, провожу основное время. Мастерская тоже есть.

— Она больше по размеру?

— Она находится в частном доме, поэтому немножко больше.

— Мастерскую здесь вы специально подбирали, чтобы быть ближе к родным местам?

— Дело в том, что художники ничего себе не подбирают и не выбирают. У нас есть Союз художников, который нам эти мастерские выделяет. Тут вопрос не очень простой. Когда мы были молодыми, нам говорили, что мы их не заслуживаем. Внутри Союза целая иерархия коллективно решает, достоин ты или нет. За свои деньги – пожалуйста. Покупай недвижимость и делай мастерскую.

Но у меня в жизни как-то всегда все получается, когда чего-то очень хочется. Когда-то я ходил мимо своего института, в котором позже учился, и мечтал в него поступить, заглядывал в окна. Когда проходят экзаменационные выставки, работы вывешиваются на стены. И когда ты идешь по улице, ты видишь эти стенки, завешенные до потолка. Я видел работы, и мне казалось, что там живут какие-то полубоги. Я даже не мог себе представить, что смогу туда поступить. Но так, заглядывая, поступил.

Роман Заслонов Стол
Роман Заслонов (фото: sb.by)

 

Потом уже я ходил мимо этих мастерских. Они расположены так хорошо, близко к дому. И такие высокие окна. Никогда не думал, что мне перепадет такая мастерская. А потом раз – и перепала.

— Ваше детство как раз прошло в этом районе Минска. Вы часто его вспоминаете?

— Да, человек действительно ностальгирует не по месту, а по времени, эпохе. И это не ностальгия об ушедшем и безвозвратном, сколько приятные воспоминания, которые тебя греют, помогают в нынешнем времени. Конечно же, эти воспоминания обладают определенным свойством – отсекают все негативное, и ты видишь все в хорошем ореоле. Те времена – конец 60-х-70-е – воспринимаются фантастически. Хотя, если хорошенько вспомнить свои ощущения, то было достаточно грустно.

Про советскую эпоху и свободу самовыражения

— Как вы сейчас относитесь к периоду Советского Союза?

— Большое количество людей, особенно пожилых, пытаются сказать: «А вот тогда было лучше». Оно не было лучше. По большому счету, было хуже. Свободы у людей было намного меньше, чем сейчас. Но из-за того, что не было разделения между людьми и все были одинаково бедными, это равенство и невозможность из него вырваться, делало всех одинаковыми. Отношения были проще, потому что завидовать было нечему.

«Ощущение, что на 82-м году все оборвалось, и больше никто ничего не создавал»

А вообще этот наш советский проект по-своему интересен. Время было тяжелое, серое, скучное. Но, например, в искусстве, из-за того, что был развит Эзопов язык, нужно было изъясняться более скрытно. Например, советский кинематограф был потрясающим. Сейчас в кино тоже делается что-то интересное, но не много. Сегодня всякие передачи, ток-шоу, КВН адресуются к фильмам 70-х годов. Такое ощущение, что на каком-то 82-м году все оборвалось, и больше никто ничего не создавал. Были сплошные «Старики-разбойники-2», «Бриллиантовая рука-4». Надо идти дальше, придумывать что-то. Я не буду кривить душой, есть что-то хорошее в кино, в искусстве что-то делается. Не так уж все ужасно. Но тогда, несмотря на запреты, четкие границы и рамки, креативности было больше.

— Вы чувствуете это в своем творчестве?

— Я был школьником, студентом в то время. Моему поколению очень сильно повезло. Ровно в тот момент, когда мы отучились и должны были начать работать, этот обязательный социальный заказ, когда нужно писать картины на определенные темы, продвигаться благодаря этому по карьерной лестнице, закончился. Поэтому в своих первых творческих работах я мог делать что угодно, и это поддерживалось. Хотя эта свобода многих подкосила. Я все время адресуюсь к кино, а не к изобразительному искусству, потому что его все смотрят, оно нам близко. Так вот, кино 90-х годов ужасное, отвратительное, пошлое.

— Как раз кино того времени, когда началась свобода.

— Да, и люди стали творить полный бред. Сейчас это переварилось, прошло 20-30 лет, и начинают появляться интересные вещи на новой основе.

— Получается, для развития творчества нужно ограничение свободы?

— Я не знаю, что нужно. Мне кажется, что рецептов нет. Главное, чтобы люди, которые приходят в искусство, хотели этим что-то сказать, потому что им есть, о чем сказать. Многие приходят просто, чтобы быть художником – мол, хорошая профессия, не пыльная. А человека должно толкать, чтобы он хотел что-то донести.

Роман Заслонов интервью

 

— Вы говорили: «Самовыражение – самое главное в моем творчестве». Сегодня есть какие-либо барьеры для этого?

— Не знаю, как у всех, но если говорить обо мне, то до настоящей свободы еще очень далеко. Это несвобода внутренняя, а не то, что мне кто-то запрещает. Иногда эта несвобода происходит от некоторых полученных «успехов», когда что-то получившееся начинает тебя тормозить. Тебе кажется, что следующая работа уже не будет такой, и ты начинаешь самовоспроизводиться, тиражироваться.

Для меня важно уметь забывать все свои успехи, взлеты и заниматься чем-то совсем новым. Я пытаюсь это делать, но это не просто. В нашей стране всегда были разные понятия с западным миром о том, что такое профессиональный художник. У нас профессионализм заключался в образовании – заканчиваешь учебное заведение и становишься профессионалом. А там немножко по-другому. Конечно, лучше иметь хорошее нужное образование, но важнее, чтобы человек жил со своего творчества. Если он работает в офисе, а вечером пишет картины – тогда он самодеятельный художник, не профессиональный. Но в Европе таких художников мало – 3-5% от общего числа могут выжить с того, что делают своими руками. Все остальные работают кем-то еще.

 

[1] Правда ли, что вам не нравится, когда вас называют «внук легендарного героя»?

— Это не может нравится или не нравится – это исторический факт. Конечно же, я люблю своего деда, хотя никогда его не видел. И для меня большая гордость – быть его внуком. Но мне не нравится, когда это является моим единственным званием и достоинством. Мне не нравится, когда на открытии выставки первой фразой произносят это сочетание. В таком моменте мне кажется, что я сам ничего не сделал, кроме как родился внуком своего деда.

Когда я служил в армии, была армейская газета «Во славу Родины». Я в этой армии прослужил три дня, не успел принять присягу, был никем и звали меня никак. Но они пришли, сделали пару фотографий и выпустили передовицу с заголовком «Рядовой Заслонов – внук героя» (смеется).

[2] Правда ли, что вы хотите выступить режиссером фильма?

— Какие-то мечты есть, но это далеко от реальности. Все, что я делаю в кино, это не совсем кино. Это видео-арт – один из видов изобразительного искусства. Эти вещи не предусмотрены для показа в кинотеатрах. Конечно, их могут показать в кино и даже по телевизору, но это не художественный фильм, не документальный. Это игровое видео, выступающее как изобразительное искусство, а не как кинематограф. Собственно, это то, что мы делали для проекта «Стол» и показывали в Венеции. Кстати, нас пригласили на биеннале Ostrale в Дрездене, где мы будем представлять «Стол» с 3 июля.

Роман Заслонов Стол
Роман представил проект «Стол» в Венеции в 2017 году (фото: marketing.by)

 

— А как же фильм «Внутри себя»? Я даже видел вас на экране.

— Да, я сыграл небольшую роль. В этом фильме я был художником-постановщиком, но никак не режиссером. Тема кино меня волнует, но заявлять о том, что я хочу поставить фильм, было бы слишком амбициозно.

— Но такой возможности не исключаете?

— Нет, не исключаю. Когда-нибудь, возможно. Но это не произойдет в обозримом будущем. Это слишком претенциозно – покушаться на чужую профессию, если ты не чувствуешь себя в ней как дома. Даже в видео-арте я сделал только один маленький первый шаг. В живописи я работаю гораздо дольше и чувствую себя в ней спокойнее. В общем, мечта есть, но она как мечта любого мальчика. Не юного мальчика (смеется).

[3] Правда ли, что у вас есть сын?

— Да, конечно.

— Вопрос возник, потому что про вашу личную жизнь не известно почти ничего.

— Она так и называется – личная (улыбается).

— У публичных людей она все же напоказ.

— Я не считаю себя публичным человеком. В связи с выставками ты где-то появляешься. Это естественно, потому что для выставки иногда нужно светить лицом. А публичные люди – это те, кто сначала долго лезут, например, в телевизор или интернет. А когда они туда уже влезли, они делают вид или это действительно им надоедает, и тогда они пытаются оттуда вылезти, спрятаться, потому что телевизор или интернет начинает за ними бегать, и это мешает им жить. Мне это не грозит.

— Сколько лет вашему сыну?

— Ему 25 лет.

— Чем он занимается?

— Ему нужно еще год доучиться, получить высшее образование в графическом дизайне.

— Он учится во Франции?

— Да.

— Судя по сфере, пошел стопами отца?

— Не совсем, конечно. Это связано с искусством. Он отучился 4 года в школе по дизайну предметов и архитектуре интерьера. Но он понял, что архитектура – это не его. Ему гораздо больше нравится работать с тем, что связано с графическим дизайном.

— Вы помогаете ему советами?

— Помогаю, но он старается все воспринимать сам. Он немного занимается живописью, совершенно не похожей на мою. Последний раз мы с ним выставлялись вместе. В Париже есть большой известный салон акварели и рисунка, мы выставлялись там вместе с сыном, мне было это очень приятно. Он делает такое беспредметное искусство, скорее абстрактное, чем фигуративное. Мне очень нравится.

— С вашего позволения еще один личный вопрос. Ваша жена никогда не ревновала вас к барышне с ваших произведений?

— Нет, конечно. Это же часть творчества. Мы с супругой счастливы в браке более 30 лет. Она прекрасно понимает, что это не реальные люди, не реальные вещи. Ревности здесь быть не может.

Роман Заслонов художник

 

[4] Правда ли, что вы владелец ресторана «Заслонаў»?

— Я всего лишь его соучредитель, никак не владелец.

— Вы влияете на процесс управления?

— Я влияю на его определенную сторону. Ресторан носит мое имя, поэтому мы не можем быть сами по себе и не иметь отношений. Я очень активно участвовал в создании интерьера, там висят мои работы. Я пытаюсь влиять на меню. Девиз ресторана – «творчая кухня». Это когда свариваются разные идеи и появляется некий готовый продукт. Это ни в коем случае не мое стопроцентное творчество, там есть замечательный шеф. Но поскольку у меня мировой и европейский опыт более широкий, чем у него, я даю какие-то советы.

— Денис Курьян нам рассказал, что не верит в силу белорусских медиа-персон вытянуть ресторанный бизнес на своем имени. Получается, у вас ответственная миссия?

— Мы открыли это заведение с моим хорошим другом, который является владельцем ресторана. Ему нравится, что я делаю. Все началось с того, что ему нужно было открыть пункт питания для своих сотрудников. Потом он превратился из простой рабочей столовой в полдень в неспящий ресторан. Мне тоже стало интересно этим заниматься. Мы двигаемся вместе, хотя у нас бывают какие-то трудности и споры. Ресторан развивается, но место очень далекое и мы понимаем, что большого коммерческого успеха на кольцевой дороге быть не может. Может, когда-нибудь мы двинемся в центр на другие площадки, и это станет бизнесом. Пока это не бизнес.

[5] Правда ли, что вы продали самую дорогую картину за 100 тысяч евро?

— Ее продал не я, это был вторичный рынок. Кто-то перепродал за такие деньги, но такая цена была. Хотя это было всего один раз.

— Это максимальная сумма?

— Да. Но, поскольку это вторичный рынок, я ничего с этой суммы не получил, конечно же. И такая рекордная цена действительно была всего раз.

Про нынешнее поколение, популярность выставок и соцсети

— Как вы относитесь к сегодняшней молодежи?

— Мне сложно давать оценку целому поколению. Вы будете смеяться, но человек моего возраста себя в этом возрасте не чувствует. Мне до сих пор кажется, что я вашего возраста. А это не так. Иногда ты вдруг понимаешь, что ты немного другой и поколение другое. Они тебя не знают, проходят мимо и думают, что ты какой-то старый дед. Когда наконец осознаешь, что ты не с ними, начинаешь поражаться некоторым вещам.

Во-первых, у этого поколения другие возможности. Меня поражает, что оно пользуется этими возможностями легко, спокойно, без надрыва. То есть, сейчас совершенно другие взаимоотношения среды и индивидуальности. Дальше я судить не могу, потому что я вижу вас со стороны, наблюдая, например, за сыном. Во-вторых, ваше поколение в Минске и в Париже – это большая разница. Совсем разные взаимоотношения, привычки и так далее. Мне все это страшно интересно. Мне хотелось бы больше общаться с молодежью. Например, преподавать.

— Как думаете, почему нынешнее поколение не ходит на выставки?

— У этого поколения есть такой инструмент, как интернет. У вас есть телефон, в который вмещается вся вселенная. Когда этот телефон заменяет все, зачем туда ходить? Но почему то же поколение не ходит в оперу? Когда где-нибудь в западной стране попадаешь на хорошую оперную постановку, симпатичный концерт, в ужасе видишь, что в зале всем за 50. Когда мне было 35 лет и я приходил на такой концерт, я чувствовал себя не в своей тарелке – людям в зале было даже не за 50, а за 70. Хотя понятно, что не всякий студент консерватории сможет позволить себе купить билет на такой концерт. Классическая музыка является элитным моментом – попробуй купить себе билет за 100 евро. Хотя и билет на поп-концерт, даже на кого-то из советской эстрады, стоит столько же.

«Когда телефон заменяет все, зачем ходить на выставки?»

— Надо ли популяризировать среди молодежи желание ходить на выставки?

— Мне кажется, такая популяризация ничем не кончится. Человек сходит и больше не пойдет. Все должно происходить органично – должна возникать потребность.

Искусство – это возможность делать что-то своими руками. У молодых людей наличие интернета в руке из инструмента перешло в самоцель, к сожалению. Я имею в виду, что интернет – это не параллельный мир, а инструмент для более удобной передачи информации и получения знаний. А эти знания нужны для того, чтобы что-то создавать, чему-то учиться. Но у нас интернет становится конечной целью. Человек начинает жить в этом измерении, и эта реальность его поглощает.

Роман Заслонов выставка
Открытие выставки Романа Заслонова в Минске в 2015 году (фото: Виктор Драчев, kp.by)

 

— Вас нет в социальных сетях?

— Нет. Иногда я понимаю, что они нужны, когда открывается какая-то выставка. Я даже создал аккаунт в Instagram, но ничего туда не повесил. Может, когда-нибудь повешу. Пока нет времени. Когда хочу с кем-то поделиться фото, до сих пор каждому шлю по электронной почте (улыбается).

«Современное искусство во многом зиждется на включенной розетке»

Удивительно, как эту модель общения в соцсетях переняли взрослые люди, начали в них серьезно жить, общаться. Я сужу по своему поколению – у них там серьезные друзья. Получается, нет электричества – нет друзей? Основные шедевры мирового искусства были созданы, когда электричества еще не было. А современное искусство во многом также зиждется на включенной розетке.

Актуальное искусство отличается от традиционного тем, что это некий стеб, который имеет основу для существования. То есть, я взял этого, смешал его с другим и посмотрел на все глазами третьего. Или пририсовал усы Джоконде. Хотя даже им уже сто лет. К сожалению, современное искусство дает очень мало новой иконографии, новых символов, которые смогли бы плодотворно использовать последующие поколения. То есть, сейчас пока что есть, откуда заимствовать. Конечно, нужно создавать что-то новое, интересное всем, чтобы было, над чем поиздеваться. Оно создается, но недостаточно.

Поэтому новое поколение меня очень интересует, удивляет. Мне бы хотелось многому у него поучится.

— Чему именно?

— Какой-то быстроте, простоте восприятия современного мира. Мы ведь росли в советское время. Оно было двойственным по мироощущению – человек говорил одно, думал другое, а делал третье. В принципе, сейчас происходит то же самое, но главное, что есть возможность передвижения в мировом пространстве. Мы двигаться не могли. Поездка в Прибалтику была большим событием, в Польшу или ГДР – фантастикой. Сейчас об этом смешно подумать.

Про жизнь во Франции и Беларуси, а еще про тунеядство

— Вас часто спрашивают про девушку, которая красной нитью проходит сквозь все ваши произведения. Вы говорите, что она, скорее всего, белоруска. Как-то нечестно рисовать белоруску во Франции.

— Образ женщины вообще не имеет никаких национальных привязок. По-моему, это очевидно в моих работах, это работа фантазии каждого отдельно взятого зрителя.

Роман Заслонов

 

— Вы довольно давно переехали во Францию. Это было в 91-м, когда границы пали?

— Нет, в 91-м мы в первый раз туда съездили. А двинулись туда где-то в 97-м.

— Вы говорили, что тогда там было больше пестроты, яркости.

— Да, по мироощущению, по цвету. Наша жизнь действительно была более серой, сдержанной с точки зрения колористики.

— А как сейчас?

— Она поменялась, она другая, но все равно своеобразная. Когда летишь зимой на самолете, ныряешь в облака, и Минск с высоты выглядит как большой кружок. Ты вдруг понимаешь, что тут живут какие-то люди, где-то затерянные в лесах. Самолет садится, ты выходишь и буквально за два часа вливаешься в эту жизнь. Это ощущение затерянности, которое ты видел сверху, довольно быстро проходит. Но такое происходит только, когда давно здесь не бываешь. Сейчас я бываю здесь часто, и у меня все перемешалось: совершенно естественно быть и там, и тут.

— Вы называете себя белорусом?

— Конечно, я белорус.

— Который очень часто бывает во Франции?

— Наверное. Или француз, который часто бывает в Беларуси. Какая разница.

— Нет, разница уже существенная – белорус или француз.

— Если человек уезжает куда-то в сознательном возрасте, он может великолепно начать говорить на другом языке, может впитать в себя эту культуру, может даже стать писателем на том языке, но он никогда не станет французом, американцем или китайцем. Он может стать гражданином этой страны, но по своей сути он не может измениться. Наверное, бывают какие-то примеры. Тот же Набоков по-английски писал так же хорошо, как по-русски. Но это, скорее, исключение, чем правило. Когда человек каверкает язык и говорит со страшным акцентом, он просто выдуривается, ему хочется быть иностранцем в своей родной стране. Все это глупости, человек не может стать стопроцентным продуктом новой страны. Например, француз – это не принадлежность, не паспорт, не гражданство, а суть человека.

Роман Заслонов

 

— Когда вы там говорите, что вы белорус, как люди реагируют? Вспоминают Шагала?

— Про Шагала вспоминают только те, кто интересуется искусством. Но дело в том, что во Франции, в отличие от Беларуси, люди немножко больше знают о том, что у них происходило и происходит в искусстве. Я не могу сказать, что у них культурный уровень выше, но так сложилось, что искусство и жизнь у них больше приближенны, чем у нас. Для простых людей в Беларуси художник – это что-то экзотическое, ненастоящая профессия. У нас скажут: «Художник – это понятно, а кем ты работаешь?»

— Особенно с нашими тунеядскими заморочками. К сожалению, творческие профессии не воспринимают всерьез.

— В нашем Союзе художников так и произошло. В том «плохом» советском государстве были нюансы – нужно было становиться членом творческого союза. Как будто, художник, не вступивший в этот союз, не художник. Там были конфликтные ситуации, потому что в этот союз принимали ограниченно, особенно если ты был немного инакомыслящим. Но по крайней мере, если человек был в этом союзе, никто не сомневался, кто он такой. И сейчас тоже принадлежность к союзу значит, что ты сразу не тунеядец. Но ряд пенсионных законодательств и других утверждают, что ты должен где-то работать. Принадлежность к мастерской и работа художником не обеспечивают тебе пенсию. Когда ты продаешь картину, ты же платишь с нее налоги, и отчисления идут, в том числе, и в пенсионный фонд. А у нас закон был принят еще в 90-е годы, и гласит, что мы не тунеядцы, но на пенсию ничего не идет.

— Если бы сегодня закрыли границу и можно было выбрать остаться здесь или во Франции, что бы вы выбрали?

— Это провокационный вопрос. Дай бог, чтобы ее не закрыли. А вот если ее закроют, я посмотрю (улыбается).

— Как вам кажется, в Беларуси все будет хорошо?

— Нет таких стран, где все хорошо. Это было бы слишком хорошо. И скучно, наверное. Но то, что у нас не должно быть плохо, это однозначно. Потому что наш народ заслужил лучшее.

 

 

— Вино / виски?

— Вино.

— Дали / Пикассо?

— Пикассо.

— Айвазовский / Шишкин?

— Оба.

— День в Париже / неделя в Минске?

— Неделя в Минске.

— Русский язык / беларуская мова?

— Оба.

— Что для вас вдохновение?

— Вдохновение – это когда у тебя что-то получается.

— Что вы никогда не сможете простить?

— Измену друзей. Мелкую, но гаденькую ложь.

— Посоветуйте книгу почитать.

— «Война и мир» Толстого.

— Чья похвала была для вас самой ценной?

— Наверное, самых близких мне людей, но, в первую очередь, похвалить я должен себя сам, а это случается крайне редко.

— Когда вы в последний раз плакали?

— Точно не помню. Может, пару недель назад.

— С чем это было связано?

— Ну, это уже очень внутренний процесс. Это не слезы горя. Это такое возвышенное состояние, оно редко бывает.

Шашуро Заслонов

 

— Продолжите фразу: «В Беларуси не хватает..»

— Свежего воздуха.

— Если бы у вас была возможность встретиться с историческим персонажем, который больше не живет на Земле, кто бы это был?

— Думаю, я бы отдал должное своим детским пристрастиям и встретился бы с Ильей Ефимовичем Репиным.

— О чем бы поговорили с ним?

— Естественно, мы бы помыли кости другим художникам. То, чем художники и занимаются (смеется).

 

 

 

 

— Роман Заслонов через 5 лет: что бы вы хотели, чтобы у него изменилось?

— Чтобы он почувствовал себя увереннее. И чтобы производительность труда была больше. Чтобы его произведения стали позитивнее и разнообразнее.

— Роман Заслонов через 25 лет: каким бы вы хотели его видеть?

— Не идиотом (смеется).